22 июня – День памяти и скорби

Тот самый длинный день в году

С его безоблачной погодой

Нам выдал общую беду

На всех, на все четыре года.

Она такой вдавила след

И стольких наземь положила,

Что двадцать лет и тридцать лет

Живым не верится, что живы.

И к мертвым, выправив билет,

Всё едет кто-нибудь из близких

И время добавляет в списки

Еще кого-то, кого-то нет...

/ К. Симонов/

.

22 июня был воскресный день. Он начался как обычно, каждый был занят своим делом. В этот год мне исполнилось 11 лет.

Мама пошла на базар, а я, как самая старшая (нас в семье было пятеро детей), пошла пасти коров. Отец работал конюхом. В этот день он почему-то тоже пошел на работу. Потом выяснилось, что всех сельских мужчин вызвали в сельсовет, и моего отца в том числе.

Коровы паслись на лугу, а мы с ребятами играли в догонялки. Прибежала наша односельчанка, молодая девушка, вся в слезах и закричала: «Андрюшка, бегом домой! И ты, Фрося, беги домой! Война началась! Наших пап забирают на фронт». Эти слова влетели в мою память горящей стрелой.

Наши дома были небольшими: справа располагалась маленькая комнатка, где мы жили, а слева - большая. Мы ее называли залом. Ту комнату, где мы спали, мама застелила зеленой скошеной травой. Я прибежала домой и с разбега кинулась на эту траву. И так приятно, прохладно! В это время мама с базара вернулась. Видит, я лежу в комнате.

- Ты чего лежишь? Почему корова дома? Ты чего ее домой пригнала? - накинулась она на меня.

- Мам, война началась! – попыталась я оправдаться и заплакала.

- Какая война? Я тебе дам войну! – не унималась мама.

В этот момент открылась дверь, и в дом вошел с поникшей головой плачущий отец.

- Оля, не ругай Фросю. Война началась. Всех мужчин  забирают на фронт. Готовь  мне торбу, - сказал он.

По всему селу прокатилась паника. Слезы, плач, причитания «потекли кровяным ручьем» по улицам.

Мама наспех собрала отцу котомку, положив в нее кусок сала, булку хлеба, бутылку с водой и небольшую эмалированную мисочку.

Все село гудело, как потревоженный улей. Женщины плакали вместе с детьми, провожая своих мужей и отцов. Повозки, заполненные торбами и сопровождаемые сельскими мужчинами, двинулись в районный центр, откуда их должны были распределить и направлять на фронт. Из мужчин в селе остались только  инвалиды, которые были не в состоянии воевать. На станции  уже стоял эшелон. Всех мужчин загрузили в вагоны и поезд увез их на войну.

Эту первую ночь все женщины с детьми ночевали в кукурузном поле. Над ними кружили самолеты, доносились страшные хлопки разрывающихся снарядов, бомбивших станцию, расположенную недалеко от нашего села.

Это было время  уборки урожая. В поле ждали своего часа пшеница, рожь и другие культуры. Но из района пришел указ сжечь весь урожай на корню, чтобы немцам ничего не досталось. Также были угнаны и все лошади, коровы. Остались только свиньи, потому что вывезти не было возможности.

Жизнь в оккупации

Через несколько дней в село пришли немцы. Один из них осмотрел наш дом, подошел к двери и мелом нарисовал на ней фашистскую свастику. Это означало, что дом занят. Спустя какое-то время, в нашу большую комнату поселилось семь немцев. В нашей самой красивой комнате они поставили какие-то столбы и палки, откуда-то принесли матрасы и соорудили двойные нары. Так они жили у нас три года, периодически уезжая на военные операции. Возвращались исхудавшими, а шинели и сапоги были грязными. Свои вещи они никогда не стирали сами. Это делать они заставляли нас. Для них мы были рабами.

Рядом с домом стоял грузовик с зенитной установкой. В один из дней над нашим селом закружил самолет. По реакции немцев мы поняли, что это самолет советской армии. Один из наших постояльцев побежал к машине и направил зенитку в небо. Неожиданно мама начала кричать и плакать, умоляя не стрелять. Мы понимали, что, если он начнет стрелять, то все село разбомбят, и тогда никто не останется в живых. Может, покажется странным, но немцы посоветовались и отменили свое решение.

Жизнь в аду

Самым страшное  время началось тогда, когда один из складов переоборудовали под концлагерь. В этот ад фашисты пригнали несколько тысяч евреев. Мы спрашивали их: «Откуда вы?». «Мы из Молдавии. Из города Оргеева»,- отвечали они.

За время существования концлагеря в нашем селе мы насмотрелись страшных, нечеловеческих  деяний фашистов, от чего сердце кровью обливалось.

Румынско-немецкий концлагерь стал «фабрикой» по умерщвлению евреев посредством бесконечного террора, голода, холода, болезней и изнурительного труда. Мы не могли им помогать, немцы угрожали нам расстрелом.

Когда патруль, охранявший узников, отдалялся, мне удавалось тайком передать несчастным людям несколько лепешек или картошек в мундире, кружку молока через щели склада. Голодные евреи кидались на еду, словно животные, выхватывая ее  друг у друга.

Зимой многие из них умерли из-за страшных морозов. В тот год зима была особенно суровой, до минус 35 градусов мороза. Живые стягивали с мертвых одежду, чтобы хоть как-то согреться. Трупы никто не убирал, поэтому в одном помещении живые соседствовали  с умершими.

Весной в лагере охрану ослабили, поскольку к тому времени узников оставалось очень мало. Я сумела попасть в это адское место. Картина, которая предстала перед моими глазами, ужасала: на полу  заполненного мертвецами и живыми полутрупами склада лежала мертвая женщина, а над ней склонился ее опухший от голода и холода сын и обессиленным голосом причитал: «Мамэ, мамэ!».

Расстрел

В какой-то из весенних дней надзиратели вывели на шоссейную дорогу оставшихся в живых евреев и беспощадно расстреляли. Умерших вместе с ранеными грузили в повозку и сбрасывали в общую могилу. Мама, очередной раз посылая меня к узникам, дала в руки кусок мамалыги и с надеждой сказала: «Иди, дочка, может, кто-то остался в живых и кого-то удастся спасти».

По дороге растекался ручей крови. Я подошла к «расстрелянной» куче тел, среди которых были еще живые люди. Один из них еле слышным голосом попросил воды. Я нашла валявшуюся банку из-под консервов, набрала из лужи грязной водички и дала ему. Он жадными глотками ее выпил. В этот момент меня заметил один из фашистов и стал стрелять в мою сторону. Я побежала в соседний огород. За мной летели пули, но, к счастью, ни одна в меня не попала. Я запрыгнула в стог сена и там просидела всю ночь. Идти домой было опасно, ведь в восемь часов вечера начинался комендантский час. На следующий день я вышла из сена и побежала домой. Меня все обнимали, целовали. «Слава Богу, что осталась в живых», - приговаривали они.

Возвращение отца

Прошло три года. Как-то мама пошла к гадалке узнать, вернется ли отец домой. По дороге обратно она увидела идущего навстречу человека. Это был мой отец, весь обросший, в рваной фуфайке. Мама его не сразу узнала.

Оказалось, что он попал в лагерь с колючей проволокой, охраняемый румынскими надзирателями. По счастливой случайности ему удалось сбежать. За несколько месяцев он преодолел расстояние в  900 км, двигаясь только ночью.

Мы очень боялись, что немцы, жившие у нас, отправят отца обратно в лагерь. Но до сих пор остается загадкой, почему они его не тронули. Отец остался с нами до прихода Советской Армии.

Конец оккупации

В одно утро в 4 часа все немцы неожиданно ушли из деревни. Вдруг  открывается дверь и в дом заходит советский солдат.

- Признавайтесь, немцы есть? - спросил он.

- В доме у нас никого нет, а в селе, может, и есть, я не знаю, - ответил отец.

На следующее утро началась перестрелка. Пострадало семь семей, проживавших на краю села. Немцы упорно сопротивлялись, но наступление русских солдат трудно было сдержать. Уходя, немцы заминировали территорию вокруг села. Очень много мирных людей подорвалось на  минах.

Когда пришла Советская Армия, отца опять забрали, правда, не на фронт, а в нестроевую роту на Дальний Восток, где он прослужил 3 года.

Материал подготовлен по рассказам жительницы села Чишмикиой Ефросиньи Миновны СААР.